В издательстве «Медузы» вышел роман журналиста, писателя и книжного блогера (телеграм-канал «Книгижарь») Сергея Лебеденко «Киру всё заебало» — об учительнице истории из маленького российского города, которая верит в патриотические идеалы, собирает посылки для фронта, любит свою работу, но раз за разом сталкивается с реальностью, где все понятия давно подменены и ее искренности не находится места. А еще Кира иногда видит и слышит то, чего не видят и не слышат другие, — «погружается». И эти погружения тоже не делают ее жизнь легче, ведь однажды она начинает видеть в них самое страшное, что только может произойти. Предлагаем вам прочесть первую главу романа целиком.
Внимание! В этом отрывке, как и в названии книги, присутствует мат. Если для вас это неприемлемо, лучше остановиться прямо сейчас. Если вы не против — продолжайте, будет интересно.
А теперь задача!
У Киры и Жени десять коробок гуманитарки, собранных с параллели. Кира собрала семь коробок, а Женя — три. Кира валится с ног уже от вида всех коробок, что им предстоит дотащить, ей хочется просто лечь и ни о чем не думать, а Женя рассказывает сплетни и весело пританцовывает. Вопрос: кто из них больше заслужил выходной? Дополнительный вопрос (на «отлично»): кого директриса назначит советницей по воспитательной работе?
— И она такая говорит: «Евгения Николавна, а зачем солдатам тампоны? Там что, так много женщин?» А я хэзэ че сказать. Говорю — ну, женщины есть, но тампоны же — они, это, и при ранениях помогают. Мужчины тоже пользуются.
Ну, по крайней мере, вдвоем работать не скучно.
— Зачем тампоны, ага. Кровь из носу у них от счастья там идет. Блин. Зря я им, что ли, документалку про войну ставила? Же, дай еще веревки, по-братски.
Кира и Женя раскладывают гуманитарку по коробкам. Они в этот раз ответственные за параллель — значит, они собирали, они упаковывают, они будут отчитываться. Они как автоматы на конвейере коллективного добра: маленькие руки утрамбовывают пластиковые пакеты и черные мешочки в измеримые кубические единицы. Отдельная коробка для носков, другая — для лекарств. Еще тушенка, кофе три в одном, чайные пакетики, сахар, соль, наборы первой необходимости, связки писем от средней школы, открытки от первоклашек с нарисованными от руки зелеными солдатами с почему-то раздутыми животами и разноцветным «ура!» в пузырьках-баблах, окопные свечи, которые делали мальчики на трудах, проволока и воск в брикетах. Чей-то папа даже одолжил рации с работы с пачкой батареек. Коробки занимают Женин уголок кабинета от пола до потолка, и от этого Кира заранее чувствует себя довольной и очень, ОЧЕНЬ уставшей. По соседству с коробками на столе стоит кружка в красную крапинку, и из нее маняще тянет мятным чаем.
— А че документалка? Они не в курсе вообще. Она глазами хлоп-хлоп на меня и такая: «Так пластыри же есть бактерицидные и зеленка! Нам в музее показывали».
Кира качает головой. Они с Женей две недели по школе ходили, просили принести хоть что-то. Кто-то принес, кто-то забыл. В основном забыли. С таким отношением к происходящему и неудивительно.
— Пластыри, ага. А еще кофе-машина и доставка пиццы в окоп. Ее счастье, что не понимает еще.
Женины балетки со стразами клацают по линолеуму, пока она укорачивает упаковочную веревку большими раскройными ножницами. Кира перевязывает коробки, засучив рукава. Шуршат пакеты и гофра.
— У Стаса сториcы опять с Тая. Видела? — интересуется Женя.
— Это на какие бабки, интересно? Он же репетитор.
— Какой там. Он всех бросил. Пиздюков тоже. Теперь мамочки математика по всем пабликам ищут, не могут найти. Он айтишник теперь! Устроился куда-то этим, как его. Джуном. И работает себе спокойно там на удаленке. Ну как работает. На пляже лежит, коктейли пьет. С ноутом у моря. — Она вздыхает и добавляет: — Я бы тоже так хотела.
Кира хмыкает.
— Вы же мутили. Напиши, может, к себе пригласит.
Женя наигранно закатывает глаза, но Кира не без иронии замечает, как у нее краснеют мочки ушей.
— Это было давно и неправда. Две недели не считаются, Кир.
— Ага, ты до сих пор на его инст подписана.
— Да я не… Просто он же такой, типа. Бухтел вечно, в нищей России у него будущего нет или типа того. Я все могу, я крутой математик, я себя растрачиваю. Заливал уши, что раскроет мой потенциал, что с ним у меня шансы, типа. На красивую жизнь. Заебал — не могу. Теперь интересно, че у него там с красивой жизнью.
Кира закатывает глаза и машет рукой, будто и так непонятно.
— Ничего, его за то, что русский, скоро кинут. Русских не любят нигде. Самая гонимая нация. Будет шляться по улицам, в шелтере с вшами шмаль курить, донаты на хавчик собирать. — Кира карикатурно басит: — Я же хороший русский, от злого Путина уехал! Где ваша демократия? — Она видит, как Женя ожесточенно орудует ножницами, и обрывает: — Же, я тебе что по поводу длины веревок говорила? Вот этим я как оборачивать буду?
— Прости.
Извиняется легко и просто, будто ей это ничего не стоит. Извиняется и дальше напевает себе что-то под нос. Кира не узнает мелодию. Женя вообще не слушает русское, хоть и русичка. И работу любит: уверяет, что до сих пор может наизусть прочесть «Руслана и Людмилу». Кира, конечно, не верит, но взять подругу на понт так ни разу и не получилось. Это Киру раздражает. Раздражает и то, что Женя красивая. Не просто ухоженная — красивая по-настоящему. У Жени волосы иссиня-черные, кудрявые, без единой седой пряди, а у Киры… Кира проводит дрожащими от натуги пальцами по виску — знает, что тут уже расползается седина. Потом вспоминает, какой обычно получается на фото: лицо вечно перекошенное, будто вот-вот заплачет. И завидует Жене еще сильнее.
В кабинет, увешанный портретами классиков, с выставленными на окно орхидеями — «Кира, почему они так долго не цветут у меня! Это из-за ауры, наверное?» — вваливается светловолосый мальчик в помятой черной жилетке. Он тяжело дышит, как после спринта. Похож на выпрыгнувшую из колеса шиншиллу. В руках — зеленый подарочный пакет. На нем снежинки, надпись «С Новым годом!» и красный рогатый олень. Из пакета торчит розовая лента, как на упаковках с тортами.
— Зд… здравствуйте, Евгения Николаевна, а я в-вот вам… Узнал, что гуманитарку собирают, и… — Он мнется, словно никогда не был в этом кабинете и не сидел под безразличным взором Пушкина. Потом замечает Киру и говорит: — Ой-й, и вам здрасьте, Кира Сергеевна.
— Привет, Корнеев, — кивает Кира. — Ты там что, торт притащил?
Витя из седьмого «бэ» делает шаг вперед и ставит пакет на стол. Женя перестает отмерять бечевку и как-то странно смотрит на Киру.
— Что? — пожимает плечами Кира. — Похоже ведь, сама глянь. Разве не торт?
— Кир, там никого нет.
Пусто. Ни пакета, ни Корнеева. Только воздух, ставший неожиданно плотным — будто кто-то только что вышел и дверь за ним не закрылась. Кира трет пальцами щеку, по которой берут мурашки. Это уже случалось, и она знает, что будет дальше: Женя посмотрит с тревогой, спросит про сон или про «штуки», а она отмахнется, и они забудут.
— Ты вообще спала сегодня, подруга? Или у тебя опять эти твои… штуки?
Кира закатывает глаза и машет рукой, продолжает обклеивать коробку двумя слоями скотча. Женя как ни в чем не бывало возвращается к работе и к песне. Режется канцелярским ножом и говорит «блять». Не то потому, что больно, не то потому, что запачкала гуманитарку. Кира помогает ей найти среди груды ненужных вещей и коробок пластырь, и они быстро забывают про происшествие.
Кира завязывает бечевку на последней коробке. На коробках наклеены красно-белые логотипы «Движения первых». Кира собирает из них красивую горку, почти новогодняя елка получается, и делает фото для соцсетей. Потом замечает торчащий на одной коробке уродливый кусок скотча (это она накосячила? или Женя?) и аккуратно срезает, чтобы не повредить логотип. Снимает заново, пока из телефона Жени орет музыка из рилсов. Вешает пост в паблик школы с припиской «Наша школа снова участвует в сборе помощи для бойцов 777-й отдельной мотострелковой бригады!» — праздничные смайлики, хештеги, кнопка «опубликовать». Потом заходит в мессенджер и делает рассылку родителям, чтобы не забыли поделиться на своих страничках. Кира — и швец, и жнец, и на дуде игрец. Сама соберет, сама подпишет, сама отчитается, сама постучится к мамочкам в их личные сообщения и выслушает на ушко все жалобы на их ненаглядное расхулиганившееся чадо.
Конечно, она мало спит по ночам.
Конечно, директрисе она не нравится, то ли дело болтушка и заводила Женя.
Они погружают коробки на железную тележку на четырех колесиках, которую одолжили у трудовика. Усатый трудовик Михаил Валерьевич долго ворчал, жаловался, что его тележку все время ломают, но в итоге сдался.
Киру жутко раздражает скрип ее колес — уик-уик, как у гробика из детской страшилки, — но делать нечего, другой такой в школе не нашли.
Они не успевают выкатить тележку из кабинета Жени, потому что в него влетает Витя Корнеев. Он тяжело дышит, как после спринта. В руках — синий пакет с надписью блестками «С Новым годом!» и мультяшным оленем в шарфе. Из пакета торчит перевязанная розовой ленточкой коробка. Кира косится на Женю. Та смотрит на нее как-то странно и еле заметно кивает: в этот раз да, настоящий.
— Зд… здравствуйте, Евгения Николаевна, Кира Сергеевна, а я в-вот вам… — Витя запинается. — Все в порядке?
— Да, Витя, просто у нас с Евгенией Николаевной… трудный день. Это что, торт?
Витя, покрываясь краской, извлекает коробку. Под ней в пакете обнаруживаются еще и консервы.
— Вообще-то мы собирали кильку там, тушенку и носки, но мама потом сказала, типа, солдатам же там небось и чаю выпить не с чем, и я решил… Это «Москва». С орешками. Мой любимый. — Он говорит это даже с какой-то гордостью. Но, увидев, как Женя смотрит на пакет, мямлит: — Но если… ну, если это… не по правилам, я его заберу. Правда. Мы просто… Ну, мама сказала, что сладкое поднимает настроение, а на войне так плохо, что…
Женя вздыхает и выдает Вите ободряющую улыбку.
— Придумаем, Витя. Только коробку ровно поставь, не завали. И можешь идти.
— Т-точно? Может, я…
— Спасибо, Корнеев, — Кира пожимает его влажную от пота руку. — Прям герой тыла.
Он уже собирается уйти, но вид двух женщин с тяжелой тележкой пробуждает в нем, видимо, генетическую память о рыцарских временах.
— М-может, вам помочь? Это все тяжело везти, наверно…
Женя отмахивается, говорит что-то вежливое и необязательное, но Кира ее останавливает — нет-нет, пусть поможет. Хотя бы коробки ей не нужно будет везти одной — в их с Женей тандеме тащить их пришлось бы, конечно, Кире.
— Зря ты так на чужую помощь полагаешься. Знаешь, как бицуху качает, о! — говорит Женя и, сжав кулак, демонстрирует мышцы. — Еще пару таких акций — и открою свой бойцовский клуб.
— И кому лицо бить будешь? Себе, как Тайлер Дёрден?
— Тебе за тупые шутки.
Витя берет верхнюю коробку, прижимает к груди. Видно, что она тяжеловата, но он старается не показывать вида. Сверху он кладет торт.
— Осторожно, Витя, не урони, — говорит Женя. — А то измажемся все в креме с твоей любимой «Москвы». — Я нормально, я могу! — вскидывается Витя. Испугался упоминания бойцовского клуба, видимо.
Они идут мимо кабинетов химии и физики, мимо географии, где дверь вечно нараспашку и на стене висит карта Ольховска, старше самой Киры. На ней до сих пор есть Дом пионеров, а аэродром кто-то из пиздюков обвел красным маркером и подписал «база». Дальше мимо лестницы, мимо нарисованного на стене древа прав человека — от права на жизнь как от корней поднимается ствол «Конституция», пускающий ветки. Тележка угрюмо — уик, уик — скрипит по натертому мастикой паркету. Навстречу попадаются шальные старшеклассники, но помощь не предлагают, отворачиваются, будто не замечают их. Кира не удивлена. Кира и взрослых таких знает. С одним даже встречалась на свою голову.
— И хоть бы один помог, — ворчит она. — Только в средней школе у нас мальчики совестливые.
Кира с педагогическим удовлетворением видит, как Витя краснеет.
Перед лестницей вниз они разгружают тележку, потом Кира с Женей обхватывают ее с обеих сторон и несут по покрытым трещинами ступенькам. Стену у лестницы недавно покрасили, и в воздухе стоит дурманящий запах ацетона. Как черти из табакерки, на первом этаже выскакивают два парня из подшефного Кире восьмого класса. У Старостина куда-то пуговица с форменного пуловера слетела, а грузный Бакиев вообще в рубашке и джинсах. Учебный год только начался, а они уже не по форме одеты, бестолочи. Кира собирается сказать им что-то ядовитое, такие слова, которые вызывают изжогу у мужчин всех возрастов и действуют похуже замечания. Но оба сами замирают, увидев классуху, Женю и Витю с покрасневшим лицом.
— А это что, гуманитарку собираем, Кира Сергеевна? Опять? — удивленно спрашивает Бакиев. — Мы же вот в мае уже…
— Не опять, а снова, Бакиев, — отрезает Кира. — Солдаты каждый день едят, знаешь ли. Свечи сгорают, а носки рвутся. Поэтому, — она выразительно смотрит на горку из коробок, — помогали и помогать будем.
Бакиев собирается что-то возразить, но за него — «Давайте мы вам поможем» — отвечает Старостин, который обычно не ведет себя как подобает фамилии, но тут его как переклинивает. Один выхватывает коробку из рук Киры, второй — у Жени. Потом у Вити забирают его коробку с тортом. Витя остается с пустыми руками и слегка обескураженным лицом.
— Эй, ну я же тоже не просто так… — начинает он.
— Не просто, не просто. Тележку отвези обратно на труды, — говорит Женя. — Я тебе пятерку поставлю за помощь.
Сияющий Витя обхватывает ручки тележки, которые освободила Кира. Тележка кряхтит, словно вспоминает молодость.
— Ну а нам за помощь как? Кира Сергеевна? — вклинивается Старостин с выражением максимальной незаинтересованности на лице.
У Киры не такой большой опыт в школе, но одно она усвоила точно: в спокойствие на уроке и учительскую репутацию надо вкладываться еще до урока, поэтому иногда пиздюкам лучше делать подачки.
— Ладно.
Вдохновленные шальными оценками Старостин и Бакиев выставляют коробки у лестницы, словно в галерее. От стекол окна на противоположной стороне двора падает яркий луч света, и Кира просит сфоткать их с Женей на телефон — для отчетности. Других общих фотографий у них нет.
— Кира Сергеевна, а вы ведете инстаграм? — внезапно интересуется Старостин, возвращая телефон Жене. Бакиев прыскает — уже знает, что она ответит.
— Инстаграм запрещен у нас в стране, Денис, — со спокойной улыбкой говорит Кира. — Мне там делать нечего.
— А мы вот видели, как вы Евгении Николаевне лайк поставили! — восклицает Бакиев. С его формой головы кажется, что у него во время разговора трясутся уши.
— За коллегами полезно приглядывать, — говорит Кира, но уже менее уверенно. — А вот за учителями не стоит, если не хотите остаться без положительных оценок за поведение.
Бакиев смотрит на нее как-то хитро, а Старостин находится:
— Зря вы так, Кира Сергеевна. У вас бы очень хорошо получалось. Как у Евгении Николаевны… почти.
Кира не знает, что на это сказать. Замечает ироничный взгляд Жени. Пока Старостин с Бакиевым нагружают коробками тележку, она берет в руки пакет с тушенкой и тортом и идет за ними по коридору.
— Они не так уж и неправы, — говорит Женя. Лицо у нее усталое, но живое. Сфоткай ее сейчас — и соберешь кучу лайков. Кира не такая. И не помнит, была ли такой вообще.
— Перестань. От моих селфи у всех кошмары будут по ночам.
— Не-не, у тебя есть данные, шерь. Ты просто слишком… замкнутая стала. С мая, может быть. Или еще до.
Кира дергает плечом. Говорит резко:
— Я не замкнутая. Я просто не раздаю себя бесплатно. Это не запрещено вроде бы.
Женя молчит. Потом, спустя полминуты, выдает с оттенком театральности: — Как знаешь.
Кира чувствует укол вины — слишком резко ответила, обожгла зря. Но ничего не говорит.
На подоконнике у выхода сидят двое десятиклассников. Смотрят рилсы под «Я календарь переверну…» и ржут. Один — с рюкзаком, разрисованным замазкой, другой жмет глаза к экрану.
— Это перестало быть смешно, когда я школу еще не закончила, — бормочет Кира. — За одно это я телефоны бы отобрала. Не говоря о том, что нельзя, вообще-то.
— Ой, не на уроке. Пусть сидят.
Женя смеется над ее напряжением, и Кира пытается себя убедить, что не над ней самой.
— Кира, надо всего один день потерпеть.
— Сколько замечательных артистов, а вирусится только этот хрен бородатый, — бормочет Кира.
— А кто замечательный? Шаман?
— А че нет-то? — возражает Кира. — У него классный голос, он умеет себя подать. Разбирается в музыке, в отличие от этих всяких.
— Кир, ну кринж же.
— Что кринж? Он вдохновляет. Голос поставленный. Ты вот Мендеса своего слушаешь, хотя даже слов не понимаешь.
— Блин, ну это другое!
Школьники выносят коробки наружу. Там стоит тепло, еще летнее. Хочется расстегнуть блузку со значком «Юнармии», но Кира порыв сдерживает — не время, не место. На крыльце стоит директриса Степанидзе с высокой прической бордового цвета, в солнцезащитных очках и черном костюме — жарко же, чего она вся при параде? Впрочем, с ней всегда так. Может быть, у нее в гардеробе больше ничего и нет. Хотя глупости, конечно, — конечно есть, может, у нее там целый гардероб этих костюмов, как у агентов в «Людях в черном». Еще Степанидзе на две головы ниже, но всем своим видом показывает, что это не она ниже, а они с Женей длиннее.
— Богатый улов у вас, девушки, — хмыкает Степанидзе, глядя, как мальчики воюют с тележкой. — Но весной как-то побольше было груза-то, так сказать.
— А это родители все, — вскидывается Женя. — Зинаида Робертовна, я вам клянусь, мы на каждом классном часе…
— Я уже повесила посты в наши соцсети, Зинаида Робертовна, — обрезает Кира. — И отчиталась в районной группе. Там сказали, что на фронте уже все ждут и любая помощь — это помощь. Вы же сами говорили, что за объемами не гонимся.
— Осень же, только первое сентября отметили, — продолжает Женя, — потом больше соберем, не переживайте! Как ваше здоровье?
Степанидзе отвечает на это набором междометий, которые означают крайнюю степень неудовлетворенности общими делами, но благодарность за проявленный собеседницей интерес.
— Ну допустим, — Степанидзе переключается на Киру, пробегается оценивающим взглядом, словно размышляет, хорош ли товар. — Я смотрю, вы уже в форме? Рада, что справляетесь, так сказать.
— Восстановилась, — говорит Кира. Глухой голос по ту сторону двери, кулак бьет по деревянной раме, дергает ручку. Кира заперлась, Кира сидит в ванной глубоко в зелено-красной не-воде, уткнувшись носом в колени, и медленно, очень медленно пустеет. — Все в порядке, Зинаида Робертовна, спасибо, что интересуетесь.
— Ну смотрите, — прищуривается Степанидзе. — Молодец, что не дали себе раскиснуть. Рада, что вы в состоянии работать. А то в педагогическом коллективе нашем, увы и ах, каждый человек на счету. Александру Дмитриевичу вы уже сообщили о том, что помощь направляете?
Александр Дмитриевич, он же А Дэ — заммэра, он поддерживает связь с семьсот семьдесят седьмой и координирует Кирино добро, чтобы дошло по адресу, чтобы не разворовали по дороге.
— А как же. Но без вас мы важные вопросы не решаем!
— Ну смотрите мне, — усмехается Степанидзе.